Человек в своей жизни может прийти к энергетическому, физическому или интеллектуальному развитию. И не знаю, к счастью или нет, но осознать это он сможет не в начале пути, а в лучшем случае после 40 лет своей жизни.

Впрочем, мои размышления о прошлом уже не вмещаются в рамки настоящего, а уж тем более будущего. Человек привык к халяве, мутированным продуктам, сидению у телевизора — в общем, ко многому тому, что лишает его самого главного — анализа. Даже если человек и использует это слово, он реально не готов к той реализации, которая за этим словом стоит. И хотя анализ развивается во времени, изначально необходим протест к самому себе — «не умею», «не могу», «не годен».

Я, рожденный во времена дзенского коммунизма, не мог воспринимать рафинированную жизнь серьезно. Будда говорит: «Уйди от иллюзий». Но чтобы их понять, нужно свою ванильно-рафинированную жизнь изменить. Взращивать сейчас нечего и нечем. Знания размылись, понятия ушли, тело рафинировалось. И вот я пишу биографию о себе — для себя, по сути, ставя жирную точку в своей борьбе с самостью. И открываю новую борьбу со скромностью.

Собственно, настало и у меня время, когда я могу сам сказать, что биография у меня есть. Вернее, у меня их несколько. Это биография ЧОМа, биография Цзе Куна, биография Бена Челеро, биография Шаабана, биография Глеба Черного и совсем небольшая биография Олега Чернэ.

Так уж сложилась моя жизнь, что она разделилась на три большие части и одну маленькую. Поиск, борьба со своей важностью и личной историей, уход из социума и жизнь в нем. Каждому из этих периодов соответствовало свое имя.

ЧОМ, что, собственно, есть Чернэ Олег Михайлович, — имя, которое было мною взято в период слежки КГБ. Цзе Кун есть мое даосское имя и связано оно с уходом из социума. Бен Челеро — это имя-вызов, связанное с XIII солнечной печатью майя и моим днем рождения, имя революционного начала и постоянной борьбы с собой. Шаабан — мое суфийское имя. И, наконец, социальное — Глеб Черный.

2009 год я объявил годом борьбы со своей скромностью. Следовательно, мне ничего не остается, как объявить, что за всеми этими именами, которыми подписаны десятки статей и книг, стоит один человек — Олег Чернэ.

Однако за каждым именем стоит своя история. А значит, надо начинать с того момента, когда, собственно, я и задумался: а есть ли у меня история? Задумался я, правда, несколько позже, чем стал определять себя как ЧОМ, и случилось это после падения с крыши.

Но именно на ЧОМа легла основная, если хотите, мистическая история моего существования, когда я получил тот опыт, который затем изменил все мое отношение к жизни. И этот период я назвал бы так же, как и называется моя книга — «Бессмертие и сексуальный синдром».

Бессмертие и сексуальный синдром

Время, сформировавшееся под именем ЧОМ. Этот период стал достаточно продолжительным. Он начался где-то с 16 лет (когда я начал изучать каратэ по-советски у бывшего самбиста, и с этого момента я то ли руками махал, то ли отмахивался, то ли делал вид, что с кем-то или чем-то борюсь), а закончился лет через 16.

Собственно, этот период нашел отражение в трех моих книгах: «Бессмертие и сексуальный синдром», «Эй You!» и «Отшельник». Поэтому подробно описывать его не нужно, я лишь тезисно укажу на некоторые факты.

Самое важное для меня было понять, что или кто я есть. Как можно что-то постигать, когда нет собственной идентификации? А когда нет собственной идентификации, то какая уж здесь биография? Мало того, что ты ничто, но ты еще и не знаешь, куда двигаться и что реально необходимо постигать. И даже все потуги моего отца сводились на нет — то ли в силу моей неадекватности, то ли слабости, то ли просто элементарной неудовлетворенности, которая истекала из моего рваного бытового устройства. В общем-то, годами взращенная тупость, благодаря улице и школе, загнала меня в определенную нишу.

Конечно, я мог бы добавить сюда и семью, но она не оказывала на меня большого влияния из-за противоречий между отцом и матерью. Так что, возможно, худшего я избежал — стремления идти по стопам отца. Эта ниша разлетелась как доска от удара в конце 70-х годов, когда, непонятно откуда и как, на сцене появились ребята, которые могли красиво мочить друг друга в белых одеждах.

Должно было появиться нечто, что реально заинтересует меня. А так как в молодости может заинтересовать либо что-то загадочное, либо авторитетное, то этим и стали некие казаки в белых кимоно, которые прыгали, скакали, орали и мочили друг друга по-настоящему. Что это было — каратэ или не каратэ— не важно. Все было по-настоящему. Это потом все рафинировали, когда из каратэ сделали спорт.

В общем, меня сконцентрировало некое таинственное начало под маркой каратэ, хотя оно не имело никакой ни профессиональной, ни методологической, ни философской подоплеки. Зато был дух. Появились люди, которые просто били друг другу рожи, ломали руки. Единственное, что их отличало от улицы, хотя все они ее представляли, — бились «по понятиям».

Хотя все-таки философия там была: освобождение от рабства. Наверное, это меня и притянуло. И после долгих лет занятий каратэ я понял, что тогда я пошел заниматься не каратэ. Я просто увидел ту форму существования, тот дух и понятия, которых мне не хватало — там было все жестко, больно, но честно. В общем, у меня появился второй отец, судья моей жизни — Виктор Васильевич Кузнецов, которого я по сей день считаю своим единственным учителем, хотя после более 10 лет ежедневной пахоты и тренировок я ушел в поиски более глубоких, если хотите, основ существования.

Именно с ВВ были связаны впоследствии первые конспирации. Его как известного специалиста, при этом не принявшего законы социума, после закрытия каратэ в 1982 году подвергли тотальной слежке. Это я понял на себе, так как мой телефон прослушивался, да и были те, кто просто мне об этом сказал.

Ну а когда я занимался почти в полной темноте, один, в лесу, и ко мне подошли и сказали, что я или должен прекратить заниматься, или окажусь за решеткой, сомнения вообще отпали. Собственно, это и стало рождением моего имени ЧОМ, под которым я скрывался от КГБ. По крайней мере, мне так казалось.

К этому моменту я уже был сложившимся учеником. Для меня самым главным было учение как строгое и продуктивное служение. Был выстроен ритм, постоянство и требовательность — все на столь высоком уровне, что на остальное уже не хватало сил. 6—8 часов занятий каждый день в течение многих лет предопределили во мне борца за свою внутреннюю свободу. И КГБ мне не только был нипочем, но еще и помог впоследствии в моих поисках.

Нельзя сказать, что моя жизнь была мне в радость. Скорее это был проект по «переправлению» мучения во что-то иное. Многочасовые тренировки проходили дважды в день, начиная с раннего утра. Вопрос о технике даже не стоял, была лишь задача выжить.

В общем, клеймо «Сделан в СССР» рухнуло в бетонную кормушку вместе с моим телом, а заодно с идеей быть первым, главным, лучшим. Конечно, не обязательно падать с крыши, чтобы понять простейшую идею: прежде чем что-то хотеть, надо кем-то быть. Но как можно кем-то быть, если не открыт интерес к познанию, когда ты подобен помойной яме, которую надо сначала очистить? Падение меня пробило, видать, хорошо. Я из мира «быстрее-выше-сильнее» окунулся в мир своей комнаты, полностью загипсованный и распасованный. Ничего не оставалось, как начать познавать мир из окна своей комнаты.

«Преступление и наказание», книга-назидание. «Капитал» Маркса, Платон, Цицерон, Августин Блаженный, Бенедикт Нурийский, Аристотель стали моими учителями на ближайшие годы. Разумеется, я не отказался от идеи совершенствования, которую мне привил Василич. Но максимум, что я мог, — это вертеть левой рукой, что я и делал по два часа в день, заложив такую нехитрую процедуру обмана своему телу.

Интеллектуальные же поиски привели меня в еще большую депрессию оттого, что на свете есть столько великолепных и почти недоступных знаний. Я чувствовал, что мало того, что я калека, я еще и интеллектуальный урод. И все же через полтора года я встал на ноги и, скрывая свои физические недуги, вернулся на пусть самоистязания.

Но теперь я интеллектуальному уделял достаточно времени, и с каждым днем я понимал, что я не упустил что-то, а просто не был готов. Интеллектуальное без концентрации — это фальшь. И мне удалось ее избежать. Школа, к счастью, не уничтожила меня, так как я не понимал, зачем она мне нужна. И сейчас я хочу сказать: она не нужна. Школа — враг ребенку. Там больные не сконцентрированные и не удовлетворенные учителя играют с телами и сознанием детей. И действительно, вокруг меня теперь были люди духа, а не люди информации, которые якобы интеллектуальны и умны, но у них нет духа пахать и истязать себя. Мало того, что они больны на тело, так еще и на голову. Зачем им вся эта информация, которая никогда знанием не станет? Знание без духа и концентрации — это, извините, параша.

И я принял решение, которое стало, возможно, моим спасением: у меня больше нет друзей — есть те, кто занимается рядом. Возможно, это было неправильно, но мне необходимо. Я чувствовал, что проигрываю жизнь. И я решил пожертвовать главным: друзьями и близкими. Друг — это тот, кто расслабляет тебя и забирает твое время. Тот, кто мешает тебе опереться на самого себя. Это было для меня реальностью. Мне не надо было, чтобы меня кто-то жалел или помогал мне. Если меня еще нет, то кому же они помогают? Значит, мешают! Значит, все! Моей энергии и так хватало всего на 5—7 осознанных часов в день, остальное время уходило на сон и ожидание следующих 7 часов.

 

Дао

Так получилось, что мое падение с крыши совпало с началом изучения даосских практик. Тайцзи, постижение дзена и дао стало моей новой затеей. Впрочем, любые затеи, которые должны были помочь мне разобраться со своей несамостоятельностью, были мне необходимы. Это и были мои новые друзья.

Несмотря на тогдашнюю полузакрытость страны, происходил активный импорт сущностно-практических знаний. Любой азиат, знакомый с традицией, вызывал интерес, и Учитель всегда знал, кто, где и зачем объявился. Гостя в лучших традициях приглашали, угощали-поили и уже через четверть часа знали, что собой представляет этот мастер и стоит ли приглашать его еще. Оказалось, что на деле добыть ключ к секретным знаниям не так уж сложно, если есть опыт, попытка анализа и постоянное изучение. Мне ничего не оставалось, как наблюдать, общаться и впитывать. В общем, затея познания меня тогда занимала, наверное, больше, чем само познание, превратившись в позицию служения: такой конкретный раб практики и идеи, которому ничего не оставалось, как только верить.

Особого выбора, впрочем, и не было. После падения с крыши на восстановление тела ушло почти десять лет — периодически «выключались» ноги или руки, возникали иные проблемы. Это был особый период. Мой недуг гнал меня на поиски дополнительных возможностей и развития, что заставляло меня искать альтернативные пути познания.

К этому периоду и относятся мои встречи сначала с людьми, которые изучали возможности обретения сверхвозможностей и бессмертия, например, с одним генералом КГБ; монахом, который появился в моей жизни, я до сегодняшнего дня не понимаю как. И различными гуру, которых оказалось в то время не так уж и мало.

Этот период описан мною в книге «Бессмертие и cексуальный синдром», где я выделил наиболее значимые моменты поиска сверхсмыслов. Мое имя ЧОМ к этому времени уже набирало для меня особый смысл и значение. Я уже стал профессиональным шифровальщиком. А как иначе, если приходилось общаться одновременно с чекистом, магами, нелюдями и прочими субъектами, названия которым я даже затрудняюсь дать.

Однако это дало мне возможность серьезно и глубоко почувствовать реальное и могучее воздействие на жизнь неведомого мира, подчиненного не столько человеческим, сколько каким-то энергетическим законам. И этот период описан в моей книге «Эй, You!».

Who are you, или «Период Цзе Куна»

Собственно, период ЧОМа достаточно продолжительный, и хотя он переплетается с появлением других имен, его задача состояла в том, чтобы уйти и распрощаться с социумом. Мне не нужна была биография, и я реально уничтожал ее вместе со своим настоящим именем. Именно как ЧОМ я пошел бродить вокруг света в поисках знаний, не желая иметь какое-либо отношение к социуму.

ЧОМ — это имя, при котором я проиграл жизнь. Нашел я ее уже, пожалуй, будучи Цзе Куном. Но это иная история. И хотя я успел под именем ЧОМ написать десяток книг, это в реальности не были книги, это были выпады в сторону пространства, для того чтобы показать, что оно утопично в своих идеях. Это была реакция на пространство. Я почему-то считал, что кто-то это поймет. И моя задача была не объяснять, а заставить человека поставить перед собой вопросы.

Здесь бы я рекомендовал прочесть такие книги как «Алхимия багуа», «Алхимия тайцзи» (издана на английском), «Даосская йога для женщин», «32 вращения тигельной печи». И основная заслуга ЧОМа состоит в том, что он не только научился ставить перед собой вопросы, но и нашел на многие из них ответы. И самое главное, он научился обучаться. Это единственное, что не только позволило мне выжить, бродя по свету, но и найти продолжение для своего развития.

Так с набором знаний жизнь стала наполняться смыслом. И этот период я бы уже соотнес с другим своим именем — Цзе Кун. Не то чтобы имя ЧОМ перестало для меня существовать. Оно и сейчас продолжает жить, но настало время действовать. И ЧОМ стал перерождаться в Цзе Куна, а иногда просто параллельно существовать, занимая свою выстроенную нишу.

Когда ты готов, можешь начинать двигаться. Период Цзе Куна я бы, пожалуй, назвал самым счастливым, так как в этот период мне удалось добыть знания, верней, возможность их получить. Мы часто путаем знания с информацией, которая становится знаниями лишь после кропотливой работы, и мне пришлось приложить немало усилий, чтобы они стали частью меня.

ЧОМ стал «переплавляться» в Цзе Куна, поняв разницу в том, что одно дело — говорить о знаниях, другое — использовать их с позиции своего опыта. И третье — когда знания реально создадут опыт, который принадлежит этим знаниям, и первый опыт должен заставлять человека двинуться в путь.

Начался протяженный период жизни, связанный с путешествиями и странствиями. Впрочем, этот период также не закончился и продолжается по сей день. Только из невменяемого моего существования, вызванного экстремальным состоянием постоянных занятий и отшельнической жизни, я перешел во вменяемое состояние. Да и ЧОМ смешался с другими именами. Хотя начиналось все как-то театрально: «Все, ухожу, больше меня как бы нет… Вернусь не скоро». Мне никто не поверил.

Across the Universe

Это был 1989 г., время начала общественно-политического переворота. Я собрал пару-тройку сотен долларов, сел на электричку… Так началось мое многолетнее кругосветное путешествие, которое продолжается и по сей день. Изменился лишь я, время и суть перемещений.

Но в первый раз было время, когда из страны выехать было еще сложней, чем перемещаться за границей без виз вообще. Помогло наличие двух виз: в Китай, наш тогда еще родной коммунистический, и Америку, визу в которую мне удалось получить на удивление легко по американскому приглашению.

Несмотря на яркость новых впечатлений, часть этого периода прошла, словно в тумане, так как часть времени надо было просто выживать, а часть я находился в измене своему сознанию. Я напоминал, наверное, голодного волка, который метался из стороны в сторону, только не в поисках еды, а в поисках знаний. Хотя отсутствие еды порой тоже создавало определенные физиологические переживания. Именно поэтому тот период времени я называю «Временем становления Цзе Куна», хотя до реального получения этого имени еще предстояло прожить годы.

Сам же период я бы разделил на три части. Первую, когда я прошел вокруг света, можно сказать, автостопом и пользовался локальными видами транспорта. Так сказать, народными. Затем период поездок по странам Азии. Эти поездки были более направленными, поскольку я добыл необходимые контакты. И, наконец, я начал преподавать по всему миру, что позволило мне расширить область поездок для своих собственных изучений.

Каждый из этих периодов сложно выделить: слишком они разнились по концентрации, усилиям и проделанной работе. Для меня важным критерием было не столько то, у кого и сколько я занимался, сколько результаты от этих занятий. Все-таки основная задача этого периода состояла в уходе из жизни в социуме, так что о какой-то социальной последовательности, защите или позиционировании себя даже речи не шло.

При этом я перенес на свою жизнь неоценимый опыт предшествующей работы. Несмотря на то, где бы и в каком состоянии я ни был, я продолжать тренироваться и практиковать. Нельзя сказать, что я понимал все, что делал, но я перешел уже к следующему этапу — анализу делания, когда механичность действий заменило осознание. Но чтобы осознавать, надо также постоянно делать. Нужен опыт.

Исколесив всю Азию, прихватив несколько мусульманских стран, пробродив по всей Северной Америке, Европе, изучая, так сказать, все и вся, проникая в различные организации, монастыри, ашрамы, побывав в одном из орденов, я готовился лишь к одному — уйти. Так как меня моя личная идентификация не интересовала, и усиленная работа со своим эго привела к тому, что я даже не фиксировал на фото или видео то, что со мной происходило.

Правда, на каком-то этапе я использовал видео для фиксации техник, чтобы их отрабатывать. Но каждый раз, снимая новый материал, я стирал предыдущий, так как пленок у меня было всего несколько. Впрочем, сегодня, вспоминая эти истории, я по-прежнему считаю, что иначе было нельзя. Я был учеником, a не фотографом или оператором. И оттого, что я снимусь с тем или иным мастером рядом мастерства не прибавится, а дешевая память мне была не нужна. И сегодня я ценен не тем, с кем занимался и у кого обучался, а тем, что я лично знаю и могу.

Собственно говоря, 12 лет я был конкретным ниггером своей жизни — одна мысль о том, что я что-то не умею, не знаю и вообще ничего не стою, так угнетала, что это заставляло пережигать тьму энергии и гнало по свету.

Я жил там, где я был, ничто меня не привязывало, ничего я не имел. Ни один кирпичик не оттягивал моего состояния. Может, разве что неудобство от всяких насекомых, клопов, тараканов или муравьев, на которых я спал. Но находились добрые люди, которые как-то помогали, кто деньгами, кто советом, а кто просто добрым словом. Впрочем, в школах и монастырях было проще, чем на улице. Было где поспать и умыться.

Но, честно признаюсь, убогость развития в монастырях меня часто угнетала. Получалось, что они мне были полезны лишь как ночлежки. Я за все свое время ни в одном монастыре не встретил реальных учителей. Это были просто хорошие люди, проповедующие естественные символы.

По этой причине я не буду называть места, где я провел часть времени в своих исканиях. Для меня религия не была тем пунктом, который мог бы меня двигать. По-моему, все религиозные ценности должны быть просто нормальным отношением к жизни. А знания должны приходить через усилия. И я верил и продолжаю верить лишь в собственные усилия. А для этого должна быть свобода от любых внешних привязок.

Так одно событие и намерение порождало в моей жизни другое. Как говорится у мистиков, «выводило» — возникали новые возможности и учителя. Как ни странно, не так мне помогали азиаты, как американцы, которых было очень много и в Азии. Они помогали с переводом и выводили на людей.

Так я попал в секретные места гор Маошаня, Лаошаня, Лаофушаня, Вейбаошаня, Тайшаня, Гонконга, Тайваня, Сингапура. Так я опять попал в Индонезию, Бирму и другие страны. Впрочем, здесь я рекомендую прочесть книгу «Отшельник», где больше расписаны результаты моих перемещений.

Чем бы я ни занимался, какие бы школы не посещал, для меня было важно одно — заниматься. Если это Сантрия Нусантара, то дыхание; если Арнис — работа с короткой энергией; если хилеры, то проникновение в параллельные энергии; если Маошаньская традиция, то талисманы и символы; если патриархи школы Лянь, то это выстраивание оси; последователи великого Чэнь Факэ — искусство работы с пространством.

Мне зачастую было даже все равно, кто меня обучает, если я видел, что эти знания чего-то стоят. А так как за моей спиной было более 10 лет практики, я не был «энтузиастом» и поклонником чего-либо, но искал реальной глубины. Впрочем, все это длилось до момента, пока меня не отцентрировали мастер У и отшельник Лю.

Возможно, я навел бардак в своих действиях. Нельзя было заниматься столько и всем. Но по прошествии десятка лет я понимаю, насколько это было правильно. Я развивал тело и мозги, а они мне отплатили за это и помогли во всем навести порядок. Не учителя, а именно тело и мозги. Нисколько не принижая достоинств тех, у кого я обучался, скажу, что если бы я не действовал, не сравнивал, не пробовал, то сегодня я просто оставался бы на обочине реальных знаний и в лучшем случае был бы представителем какой-нибудь семьи — Чэнь, Лянь, Бэй и пр.

И я не хочу сказать, что это правильный путь, но он дал мне возможность познать методики преподавания и структуризации знаний, которые еще предстояло десятилетиями отрабатывать. Выше знаний не может быть ни один мастер, ни один учитель. Если над учителем нет системы, то он ввергает в ограниченность своих учеников.

Многие так и остались в моей памяти без имени и даже места, но я не думал, что когда-либо вернусь в посещаемые мной места, поэтому мне не было нужды создавать историю. Сегодня, когда я использую свой социальный имидж, наверное, все пригодилось бы. Но меня это не отягощает. Если есть знания, то они и без имиджа остаются знаниями. Имидж — не более чем информация, которая создается всегда в угоду личной истории. Мне же, как человеку, 20 лет ее стирающему и почти 35 лет практикующему, сложно и сегодня привязаться к каким-то событиям и именам. Такое ощущение, что я стер ее конкретно. А тогда ситуацию существенно облегчало то, что за десять лет занятий с Учителем я научился понимать язык жеста и тела, важность ритма и дисциплины, мог отличить истинное от ненужного.

Умение обучаться существенно сокращало время — не приходилось бездумно повторять упражнения. Если не понимать, то зачем тебе знания, ведь никогда не понять, как их получить. Самое ценное из искусств — искусство обучаться. Все остальное лишь следствие.

Hey, Ю

Мои искания как Цзе Куна так бы и закончились, если бы я не попал в Гонконг. И хотя я много что познал и увидел, все, что началось после Гонконга, несравнимо с предыдущим.

К моменту моего приезда в Гонконг, куда меня послали монахи Маошаня, я уже жил не в последовательных событиях, а параллельных. Я уже решил для себя, что я ухожу, и осталось лишь разобраться, куда. Я чуть ли не остался на Маошане, но развал, который устроили там китайские коммунисты, не позволял мне находиться там долго, и меня отправили в Гонконг. В Тай-парке я должен был встретить Его, кто, собственно, и определил мои дальнейшие скитания.

В Тай-парке я встретился с мастером Ю — монахом школы Небесных Наставников. И хотя я шел на эту встречу по наводке, я совершенно не понимал, как я его найду. Но получилось все банально. Придя в парк, я сразу наткнулся на борцов туйшоу (это такая борьба на слушание с использованием захватов, заломов, бросков и толчков). Ну, и меня сразу переклинило. Если где можно было побиться, это действовало на меня как красная тряпка на быка — я сразу был там. И я весь ушел в этот процесс.

Надо сказать, что в Гонконге все не так просто, потому что там существуют зоны влияния. И если ты куда-то влез, то сразу становишься как минимум объектом чьего-то внимания. О тебе скажут и доложат. Я попал в зону ответственности Ли Тайлунга, то есть школа, куда я влез, принадлежала одному из кланов гонконгской мафии. Но понял я это на третий день, когда ко мне подослали одного крепыша, с которым у нас завязался реальный бой.

И вот я на родине Брюса Ли, попал в грезу своей юношеской мечты. У меня прежде были стычки и на Филлипинах, и в Индонезии, и в Китае, на Тайване и в США, но именно эта схватка привлекла внимание половины парка. И среди этой половины оказался Ю Дунтин. Его нельзя было не заметить. Он был подобен дереву, что возвышается над полем.

По окончании моего сражения, в котором победитель так и не был выявлен, появляться мне тут явно уже не стоило, и я понял: надо уносить ноги. Меня уже пригласили куда-то к Ли Тайлунгу, их главному. Выходя из расступившейся толпы, я уткнулся глазами в Него. Машинально я спросил, не знает ли он Мастера Ю. Он пригласил меня назавтра в парк Кунлун. Я был измотан и даже не спросил время, уйдя в свою комнату, которая располагалась как раз неподалеку от этого парка.

Впрочем, эта история описана в книге. Смысл в том, что я все-таки встретился с Мастером, который отправил меня совершенствоваться в Гуандун, на гору Луфошан. Позже, через несколько лет, я, пройдя через различные горы, встречаюсь с главным для себя человеком — отшельником Лю. Три года общения с мастером Ю помогли мне уйти дальше. Он и дал мне имя Цзе Кун, что значит Дисциплинированный и Таинственный.

Учитель У — отшельник, представлявший сразу несколько даосских школ. Они меня с мастером Ю принимают в свою семью и накладывают массу табу, часть из которых я не могу нарушить и сейчас (все это я объясняю в книге). Конечно, заполучить бессмертного учителя — это «нечто» даже для моего сознания. Правда, мне пришлось проделать немалый путь, чтобы попасть к учителю У.

Причем эта встреча произошла в зоне Золотого Треугольника, в то время зоны бойкого наркотрафика. Мне сейчас даже сложно понять, где именно это было, так как меня везли «туда, не знаю, куда». Впрочем, романтика пути отягощала мое и без того полунормальное сознание.

Я сразу был готов остаться обучаться, и больше мне ничего не требовалось. Но не тут-то было. Я столкнулся с полным управлением мной. На меня так четко и жестко еще никто не воздействовал. Учитель У сразу создал стену между мной и собой. Он управлял моим телом, сознанием и, конечно же, энергией.

Первое, что он сделал, — это отрубил во мне желание. Второе — четко обозначил время ухода из социума и алгоритм взаимодействия с ним. Хотя здесь для меня сошлись воедино мое желание уйти и его указание, когда надо уйти. Мне было отмерено 10 лет на подготовку после проживания с ним в течение почти трех месяцев.

Правда, первое, что я хотел — это написать обо всем этом. Но моя попытка рассказать о нем была категорически прервана, и прервана странным образом. Во-первых, когда я пытался записывать, я не мог этого делать. Во-вторых, любые мои мысли и попытки восстановить при попытке письма все, что касалось знаний, заканчивались ничем. При второй встрече он объяснил все это. И это объяснение стало самым тяжелым испытанием. Если первый раз я, полузамученный, просто занимался, что-то делал и спал в каком-то сарае, то второй раз я мог четко с ним разговаривать. В книге «Отшельник» я уделил этому достаточно времени. Имя Цзе Кун стал самым таинственным моим именем в восприятии окружающих. Когда на карте стоят реальные знания, меньше всего хочется спекулировать на эту тему.

Стирание личной истории, или история Бена Челеро

Параллельно существованию ЧОМа и впоследствии Цзе Куна у меня формировался интерес к Латинской Америке. Причем этот интерес сформировали три группы. Это иезуиты, которые пытались обратить в веру индейцев и негров; Че Гевара как символ свободы; Кастанеда, который помог мне поставить перед собой многие вопросы.

Но так как я был, в первую очередь, практиком, а не революционером, то Шаман Че для меня так и остался символом. Однако интерес Че Гевары к индейскому напитку каа-и-гуа (известного как мате) и к инкам сориентировал меня на поиск индейских знаний. Ну и, конечно же, Кастанеда — человек, который миллионы людей отправил на поиск внутренней свободы. Его имя для меня стало значить больше, чем имя Че. Собственно, с него и начался интерес к индейской традиции. А так как для меня в тот период не было интереса использовать свое имя, ведь я шифровался, то и идея Виктора Санчеса о стирании собственной истории пришлась мне по душе. Так стало формироваться имя-вызов Бен Челеро, связанное с 13-й солнечной печатью майя.

И хотя это имя я получил гораздо позже, после маянской церемонии открытия солнечных печатей, оно с самого начала витало в воздухе. В общем, держась за даосские знания двумя руками, я стал исследовать индейские традиции. Сделав пару вылазок в Мексику, Перу, Эквадор, Боливию, Бразилию я сложил для себя определенный спектр задач, основанный на двух матричных культурах — чавин в Южной Америке и ольмеков в Мезоамерике.

Латинская Америка открыла для меня интерес к Африке и непосредственно к культуре йоруба. Таким образом, у меня наметились три линии — мезоамериканская, андийская, афро-бразильская и впоследствии североамериканская, когда я погрузился в изучение племен анасази, зуни и хопи. В Латинской Америке у меня все получалось гораздо быстрее. Я четко понял, где, зачем и как надо быть. И при всей сакральности этих линий именно мой даосский опыт позволил быстро и четко в них вжиться. Все это сопровождалось практическими занятиями с Кастанедой, Виктором Санчесом, Элисом (который открыл многое значимое для меня именно в женском латиноамериканском культе) и различными шаманами, имена которых я даже сейчас не вспомню.

Я не хотел бы спекулировать своим знакомством с Кастанедой или Санчесом, тем более в контексте стирания личной истории и борьбы со своей значимостью. Однако визиты к Кастанеде дали мне, бесспорно, много. Особенно люди, которые были вокруг. Конечно, индейская аудитория сложна. Представьте: часть без личной истории, часть вообще непонятно кто — кроме слов «синхронизация», «сновидение» и названия какого-то наркотического напитка ничего сказать не могут, часть реальных и замотанных исследователей и остальные 70% при этом либо интеллектуально потерянных, либо играющих в имидж. Так что пришлось немало потрудиться, чтобы познакомиться с различными представителями индейских культур: сапотеками, ацтеками, индейцами майя, теми немногочисленными и серьезными исследователями, которые, в первую очередь, дали мне возможность проанализировать индейские знания.

Для познания индейской традиции надо либо переезжать в Латинскую Америку, либо серьезно развивать мозги, а не стирать их. Я обратился к исследованиям людей, которые преуспели в изучении индейских традиций. Это Роджер Уолш, Айвон Вог, Стивен Хьюстон, Галина Ершова, Юрий Кнорозов, Майкл Ко, Дэвид Кейли, Вильям Гейтс, Эдуардо Монтезума, Милослав Стингл, Люис Спенс. Мне был интересен их анализ и опыт, и, думаю, я смог многое взять из их работ.

Годы блуждания по бескрайним просторам Северной и Южной Америк и Мезоамерики, с погружением то в традиции хопи, анасази, зуни, то сапотеков, толтеков, мапуче, кечуа, аймара позволили получить опыт и знания, которые позволили познавать опыт получения личной силы и искусства жить с намерением.

Этот же период характеризовался моими африканскими исследованиями, которые вывели меня и на капоэйру — позже я привез ее в Россию. Так что Бен Челеро для меня также ассоциируется и с африканской культурой, а точнее, с культурами нкиси и йоруба.

Латинская Америка дала мне очень важное понимание о времени и пространстве, что позволило мне все индейские культуры разделить на традиции двух типов: матричные и переходные. Матричная — та, что сохраняет внутри себя схему законов и знаний. Переходная — та, которая либо еще не до конца сформировалась в стройную систему знаний, либо у нее задачи быть предтечей и «подготовкой» для какой-то иной культуры. Если я не обнаруживал выхода из традиции, то понимал, что она не матричная, а просто временно нужна для чего-то. Я ее также использовал для чего-то, либо бросал.

Понятие матричности культур оказалось довольно емким: оно, например, объясняет многие исторические загадки, касающиеся судеб древних цивилизаций. Переходной была, к примеру, мезоамериканская культура мишкеков. Матричная же мезоамериканская культура ольмеков показала, собственно, знания о трансформации, порталах, переходе в другие измерения. Подобное было и у чавин в Южной Америке, анасази в Северной Америке.

Как таковая матричная культура не может быть разрушена извне: она настолько глубока в знаниях, что если ее кто-то «завоевал», то это значит, что ко времени завоевания она просто переставала нуждаться в существовании, создав для «ухода» нечто такое, что ее самоуничтожало. Известная русская «неустаканенность» как раз и объясняется переходностью культуры: постоянно переходя из одних качеств и форм в другие, мы никак не можем «поймать» матричное знание. Матричность подразумевает объемность, единое развитие физического, энергетического и духовного начал.

Обобщения такого рода закономерно легли в основу некоего универсального учения о единстве и гармонии природного, общественного и человеческого, что достигается через личностное развитие. Дело может существенно облегчить структура, содержащая в себе знания о системности и закономерности, которые создают «изначальные условия». В ином случае приходится быть первопроходцем, тратить дополнительную энергию на «изучение правильных изучений», а даосская традиция позволила мне стать качественным учеником, а не играть в индейца.

Я полагаю, что единого учения о матричной сути мира пока не существует, но есть люди, работающие над этим — Аргуэльс, автор книги «Фактор майя», рассматривающий систему миропорядка как цельную пульсирующую зону макрокосмоса, суфий Идрис Шах, Рудольф Штайнер, Клод Леви-Штраус, Джозеф Кэмпбелл, отчасти Кастанеда. Но все это — продолжающийся поиск философского камня, который до сих пор скрывает в себе столь манящий код особых знаний.

Есть люди, которые мне очень помогли в системности подхода, но не смогли дать больше в плане практики. Здесь я отметил бы Гурджиева, Успенского и даже Елену Петровну Блаватскую, хотя изложение системы знаний в ее исполнении — чисто женское, где надо, скорее, погружаться в ощущения, чем в логику.

Однако именно африканские и индейские исследователи, как ни странно, привнесли для меня многое. Выделю Рауля Каназаресa — главного специалиста по сантерии, Кэрол Дау — исследовательницу афро-бразильских культов, Нуньесa Луисa Мануэльa — исследователя афро-карибских культов, Джакоба Олупона, Баба Ифа Караде и Аво Фалокуна Фатуньби — исследователей культуры йоруба, связанной с традицией ифа, Хулио Гарсия Кортеза — исследователя традиции оша (йоруба-лукуми-сантерия).

Впрочем, здесь исследователи как бы разделились на практиков и аналитиков, что для познания ритма и духа недостаточно. Но так как мне нужно было найти алгоритм постоянного развития, без которого рано или поздно наступает предел, я посвятил себя практическому анализу.

«Теория пределов» легла в основу разработки своеобразного мировоззрения именно индейского пути, пути Бена Челеро. Я создал экспериментальную группу в лице Эдуардо, Туку, Толтека, которую решил контролировать посредством сновидения и получать от них всю информацию. Собственно так, как меня обучил Кастанеда. Этот опыт стал для меня самым эффективным в осознании всех тех практик, которые я добывал почти 15 лет. Себе я отвел роль познания ритма и таким образом проживаю в трех пределах познания индейской традиции. Как практик изучаю ритм практик, как наблюдатель слежу за теми, кого я обучил индейским практикам в сновидении, и как аналитик изучаю исследования индейских традиций.

 

Ритм

Ритм — это искусство осознания себя в любой момент времени. Если, например, осознание уменьшается, используется практика для восстановления или другое изменение сознания для собирания энергии сознания. Признаком правильного ритма может служить состояние поиска, сигнализирующее, что человек как минимум не хочет потерять свое качество.

Тяга же к саморазвитию свидетельствует о том, что человек хочет свое качество усилить. Далее идет набирание силы и выведение себя на более высокий уровень. Это уже требует специальных знаний. Человек, пребывающий в поиске и саморазвитии, имеет шанс на будущее. Это рассматривается как перерождение, реинкарнация, своего рода дискретное бессмертие.

А вот утративший свое качество умирает, точнее, возрождается уже без качества духа — «родится баобабом». Факт реинкарнации можно легко установить, если достижения духа были высокими. Невысокий же уровень нередко приводит к комбинированной реинкарнации — два-три схожих духа собираются в единый, и какой из них победит затем в новом теле, сказать сложно.

Собственно, все это объясняет теория ритма, которую глубже всего познал африканский континент. Здесь индейская линия перекрещивается у меня с африканской, и я раскрываю для себя новое супер-знание, заложенное в капоэйре. Однако здесь я нахожусь в большом протесте. Учась и общаясь с такими великими учителями капоэйры, как местре Бразилио, Саосуна, Аккордеон, Но, Коба Манса, Бахао, Бандейра, Рика Бока и другими, я сталкиваюсь с очень глубоким и противоречивым миром, который, с одной стороны, меня затягивает, с другой — вызывает протест, связанный с выхолащиванием реальных знаний корней Анголы и йоруба.

И я посвящаю себя очищению капоэйры от всего наносного, спортивного и пустого. Постоянно приглашая в Россию разных мастеров Капоэйры вот уже более десятка лет, я продолжаю чистить пространство капоэйры и осознавать это искусство ритма.

И здесь я вижу главную свою заслугу в восстановлении, упорядочении. Я просто очищаю традицию, как археолог очищает кисточками древнюю статую — медленно и верно. И совершенно не хочу брать на себя роль великого познавателя Вселенной. Мне интересно развиваться. Это, собственно, и есть мой основной жизненный интерес.

Мы подчиняемся законам Неба и Земли, которые были изучены гораздо лучше в древности, хотя и хуже объяснены. У каждого знания свой ритм, которому соответствуют свои законы. Обновленными могут быть лишь подход, требования, принципы и средства обучения (например, такие как интернет или мобильный телефон).

Кельтский след Глеба Черного

Рано или поздно было необходимо прийти к систематизации знаний. Нужно было разобраться в организации процесса получения знаний. Что, в свою очередь, сконцентрировало внимание на истории формирования системы и психоанализа и, как следствие, привело к истокам построения системных знаний, которые связаны с кельтской культурой.

Это мнение многих исследователей, с которыми я согласен. Могу выделить здесь следующих людей: Томас Ролестон (Thomas Rolleston), сделавший многое в изучении мифологии кельтов; Стюарт Пиготт (Stuart Piggott), проделавший серьезную работу в изучении друидизма и искусства древних кельтов; Дэвид Эм Уилсон (David M. Wilson) и Джон МакКалок (John Arnott MacCulloch) с исследованиями в области мифологии викингов, англосаксов и кельтов; Бари Канлиф (Barry Cunliffe), писавший о перемещении кельтских народов по Европе; Миранда Грин (Miranda Green), посвятившая жизнь изучению атрибутики и искусству кельтов, друидов, мифологии кельтов и кельтскому пантеону.

В своей кельтской истории я не только сталкиваюсь с особым миром познаний, но и получаю мистический опыт этих познаний. С одной стороны, на меня обрушивается очень четкая и глубокая систематизация знаний о структуре, заложенных в законы поэзии, гейсов, связи и соединения, с другой — искусство опыта переживания, или искусство экстатичности.

Кельтская традиция становится третьей после даосской и латиноамериканской, где я приобретаю мистический опыт. Кельтская традиция еще сильней концентрирует меня на природе саморазвития, на отношении к развитию и на качестве, где основой должны быть принципы и законы, а не пространственные суждения. Именно это определяет законы постоянного переживания как акта творения, когда тело находится в постоянном наполнении, мозг — питании, а чувства — в экстатическом переживании.

Сегодня человек должен владеть методикой сознательного продвижения себя, а не довольствоваться просто неосознанным использованием заложенных от рождения возможностей. Если сознание современного человека вовлечено в работу, то есть находится в активной форме существования, то оно также должно быть исследуемо.

Именно кельтский след, собственно, переводит меня в формат социальной адаптации, где я выступаю как Глеб Черный и, по сути, уже веду себя к самосознанию как Олега Чернэ.

С момента познания кельтской традиции, к которой я обратился более 15 лет назад, повседневный анализ любых событий и контактов стал стилем внутренней жизни. Переработка знаний, целенаправленное взаимодействие и определение «точек сборки» в итоге привело к тому, что я вообще погрузился в изучение различных мировых традиций.

Если моему телу и энергии было уже достаточно набора тех или иных упражнений, то сознанию явно не хватало вовлеченности. А значит, и достаточного питания. И именно кельтская традиция открыла для меня систему питания мозга, где теория пяти вкусов, которую я познал в даосской традиции, открывается в полной мере. Знания о жидкостях, знания о природе, не просто существования и наполнения, но и проживания, становятся основными для меня в моем кельтском пути.

В результате я закрепил то, что начал в своей бенчелеровской истории, а именно то, что все должно строиться либо по универсальному принципу, либо соединено с природным ресурсом, в котором ты проживаешь.

И если нет условий для этой универсальности, то это некая либо подготовительная, либо переходная модель. То же самое и с практиками: самое опасное — зацепиться или начать работать с переходными моделями, вовлекая себя в частичность познания.

Несложно сообразить, что обретенный алгоритм беспредельного развития означает в той или иной форме бесконечность жизни. Нормальная религиозная константа, разве что в динамике, адекватной нашему веку. Впрочем, здесь уже требуется ввести поправки опыта.

Бессмертие и вода

Бессмертие — это алхимическая форма, а не религиозная. Есть лишь ее религиозные определения, наполняемые самым разным смыслом. Существуют серьезные культуры, которые признают существование бессмертия без всяких сомнений и иных задних мыслей: латиноамериканская, кельтская, индийская, даосская.

Кельтская традиция приводит меня к осознанию жизни бессмертных. То есть не как форма познания, возможностей и т. д., а формат анализа. Это непреходящее чувство откровения, где мой опыт встречи с бессмертными обрамляется опытом анализа их жизни, а не просто опытом неведения. Мой опыт встречи с бессмертными имеет 20-летнюю историю, но я не хочу спекулировать им.

Однако анализ их жизни, поведения, становится чем-то значительным для меня. Анализ, который пришел ко мне вместе с изучением кельтской традиции. Хотя я и раньше считал, что могу анализировать и осознавать, в действительности я сильно ошибался. Для этого надо развить сначала системное мышление. И только в условиях системного мышления можно говорить об анализе. И системное мышление здесь меня приводит к двум, казало бы, несочетаемым интересам — это вода и бессмертие. Дело в том, что у кельтов также существовала концепция бессмертия, как и у даосов, ольмеков, египтян, инков, йоруба, фракийцев и прочих культур.

Однако у кельтов концепция бессмертия накладывается на их повседневную жизнь как схема, которую они должны отобразить и пережить. Это реальное откровение и открытие помогает мне воссоединить мой многолетний опыт изучения природы знания и их принципов, что я попытался показать в своей книге «Код де Вино».

Посредством кельтов я пришел к изучению свойств воды и всех напитков, связанных с водой. Так для меня открылось реальное познание мира виски, пива, коньяка, вина, народных и кисломолочных напитков. Именно в такой последовательности. Я из нетерпимого к любому алкоголю практика встал на защиту качественных жидкостей. И для меня структурированная жидкость — не важно, в какой форме — обретает определенный смысл в контексте познания и анализа жизни бессмертных, связанных именно с кельтской традицией.

Я начал анализировать возможности и переживания людей, которые достигли состояния бессмертия. Это особый опыт познания человеческого духа, путей того, как человек становится смертным. И самая большая проблема здесь заключается в том, что люди просто не готовы воспринимать знания, они разучились это делать. Нехотение или неприятие — это лишь реакция, исходящая из того, что мозг не напитан.

Неумение питать мозг приводит к его упрощенному существованию, где знания заменились информационной реакцией. И основная проблема для современного человека не в том, что он согласен с чем-то или нет, верит он или нет, а в том, что он не знает, как питать мозг. А значит, и не имеет возможности открыть его для каких-то новых идей и уж тем более использовать для анализа. Мышление, анализ, осмысление, рассуждения — это пустой звук для современного человека. И первое, что надо делать — это разбираться с жидкостями, которые естественным физиологическим путем помогут восстановить физиологию тела и питание мозга.

Именно непонимание людьми, даже с развитым сознанием, структурности тела, особого свойства мозга, который надо уметь питать, не позволяют мне взаимодействовать с научной средой.

Только определенное состояние тела и мозга может не только помогать открывать законы и исследовать их, но и понимать, для чего и куда их реально нужно направлять. Законы и открытия должны совершенствовать человека, а не обеспечивать его просто дополнительным ресурсом. Сегодня наука реанимирует больных и помогает ленивым, а не создает условия для более подготовленных двигаться дальше, как, например, полеты в космос, куда летает миллионный процент жителей Земли. Ученые в основной своей массе — невежды, тратящие свою энергию на результат, тратя себя в процессе. Пример обратного? Леонардо да Винчи, Ньютон, Бэкон.

Так и жизнь человека — он тратит себя в процессе, ориентируясь на незначительные во времени к его основной жизни результаты. Здесь как раз напрашивается основной вывод из жизни бессмертных. Это люди, которые постоянно генерируют свою энергию и улучшают пространство вокруг них. Человек, который не генерирует энергию, который не умеет это делать, заражает себя ленью, которая становится рассадником вирусов, и затем питает пространство вокруг себя ими. Право на ошибку имеет лишь тот, кто много работает над собой.

И сегодня, когда за 20 лет своей уже преподавательской деятельности я объехал более 140 стран, проводя лекции и семинары на всех континентах, я хочу со всей ответственностью сказать, что проблема современного мира в его подходе к образованию. Ничего не решить и не сделать, если не пересмотреть всю пагубность развития в школьные годы.

Школа сегодня не является системной организацией. В ней напихано все до кучи, но ничто, при этом, не увязано. В школе ребенка набивают информацией, которую он осознанно не использует. Вместо обучения обучаться, развития концентрации, обучению физиологических основ развития, происходит эксплуатация. В лучшем случае школа становится психологическим отделением некой больницы.

Сталкиваясь со слушателями во всем мире, я часто сталкиваюсь с примитивным мышлением, когда люди реагируют, а не анализируют. Человек сегодня не имеет права называть себя человеком, если он не есть человек действия. Даже если природа человека дала ему такие возможности, он должен еще больше спрашивать с себя.

Шаабан

Это мое суфийское имя. Так получилось, что в своей жизни я столкнулся с последователями Идриса Шаха, Руми, мистической школы суфизма в Индонезии. Хотя она и относилась к традиции Накшбанди, она не требовала посвящения и была достаточно демократична. Школа эта, скорее, предложила мне познавать традицию как факт, а не привязываться к конкретному ордену. Это было достаточно удивительно для меня, хотя впоследствии, сталкиваясь с различными суфийскими последователями в Индии, которые, по сути, отвели меня от вступления в тот или иной орден, я получил неоценимый опыт поиска.

По сути, это было какое-то особое восприятие суфизма, в основе которого было освобождение от всего, даже от Бараки. В той или иной степени к этому призывают и Пир Вилаят Инаят Хан (сын основателя объединяющего универсального суфизма (Sufi Order International) — известного муршида Хизрайята, предложившего интегральный подход к суфизму). Здесь же интересно выделить Бабу Рексеба, представителя ордена Бекташи в Америке, предложившего в понятной для Запада форме понимание суфийского пути.

Хазрат Асад Расуль (Hazrat Azad Rasool) — индийский суфий, объединяющий учения нескольких суфийских орденов — Накшбанди (Naqshbandi), Чишти (Chishti), Кадырия (Qadiri), Шадилийя (Shadhili).

Я принял путь салика: идти по пути познания и не стремиться к получению ранга, став странствующим наблюдателем всех суфийских форм учения. Таким образом, моя суфийская линия была выстроена моим опытом общения с различными суфиями на публичных встречах с различными Муршидами, на чтении «Месневи» Руми, на произведениях Аттара, Саади, Назими. Именно суфийский путь помог мне идентифицировать свое отношение к духовному пути.

Духовное развитие — это очень спекулятивное понятие, которое гарантирует обретение качества, если человек из себя реально что-то представляет, а не просто за кем-то следует или где-то или кем-то инициирован. То есть это глубоко личное. Человек, не познавший внутренний покой и гармонию, не может говорить о каком-либо духовном развитии. Надо привести в порядок свое тело, свою голову и затем уже определяться. Опять-таки, это есть личное и сокровенное, и никто не вправе навязывать духовное развитие другому человеку. Это понятие, собственно, и отвело меня от вступления в один из орденов, что вроде как создает некий парадокс, но на самом деле и показывает величие суфийского пути.

Духовное — это содержание, и чтобы было место, где его хранить, нужно сначала построить форму. И здесь уже появляются варианты. Иначе духовность становится политикой. Человек должен стремится удовлетворить свою потребность в безграничном. Но для начала эту потребность нужно выработать.

Суфизм позволяет рассуждать в атеистических терминах, и это позволяет ему сформировать доктрину безусловного развития, где нет внешних и внутренних противоречий. Именно это я и хотел показать в книге «Мешок суфия и телега магии», где результат в виде внутреннего прогресса или, на худой конец, активистского духовного комплекса очевиден и даже неизбежен.

Бесспорно, что главной категорией и искусством для суфия, а, следовательно, и для Шаабана, становится жизнь. Качество ее должно быть таково, чтобы в нем не было кризисов и депрессий, а предощущение будущего должно быть исключительно позитивным. Но это не гедонизм. В искусстве жизнелюбия это требования к себе выше, чем к кому-либо другому.

 

Немного истории Олега Чернэ

Собственно, здесь все то, что осталось Олегу Чернэ. Что-то типа «из личной жизни». Если у меня и была личная жизнь, то она была до 25 лет, когда я решил, что у меня нет близких и нет друзей. То есть была жизнь, в которой я участвовал со своими паспортными данными. И, наверное, после 45 лет, когда я сознательно вернулся в социум. Все остальное время я был несоциальным человеком и был в постоянной готовности покинуть социум вообще. Однако время паспортных данных, наверное, и было у меня тем личностным до 25 лет, что как-то привязывало меня к социальным институтам, где присутствовала некая личная жизнь — в общем, социальная программа по убиванию времени.

Следовательно, говорить о жизни Олег Чернэ сегодня, наверное, еще рано, скорее можно говорить о его смерти или воскресении. Однако день, когда мы начинаем понимать себя — не важно, в каком возрасте мы находимся — воистину великий день. Это есть день реального рождения, а не того, физического.

В общем, после стойкой работы над чувством собственной важности, стирания личной истории и отождествления себя с природой дао, которая не имеет имени, мне совсем не сложно использовать любое имя, тем более свое социальное имя. Главное при этом — не убивать свое время.

Но, как бы я не определял себя и свою личную жизнь сегодня, она подчинена постоянному развитию и совершенствованию. Хотя для многих это и звучит регламентировано, но для меня это уже естество, где не надо дополнительных сил, чтобы заставлять себя жить в качественном восприятии действительности. То есть сегодня жизнь Олега Чернэ может иметь конкретный смысл, следовательно, Олег Чернэ может быть Олегом Чернэ.

Каждый человек от природы что-то значит, а если не понимает, что именно, если не выражает себя хотя бы профессионально, или даже кланово, то какой толк в том, как он называется?

Мой период жизни до 14 лет вообще был периодом выживания, как социально, так и физически. То количество болезней, которое я умудрился получить за этот период, вообще не предвосхищало ничего хорошего. И если мы бы не ненавистный мне спорт, где я хотя бы собрал волю, то, думаю, дальнейшей жизни у меня не было бы. Но, занимаясь вынужденно борьбой самбо (все-таки мой отец был чемпионом России) и лыжами, я, по крайней мере, развил что-то наподобие воли.

Почему наподобие? Потому что то, что сейчас многие понимают под волей — это утопия, так как грубая физическая сила убивает, в первую очередь, ее обладателя. Но это было то единственное, но, безусловно, важное, что сформировалось где-то к 15 годам. А дальше уже начался поиск, в котором я потерялся лет до 25, наверное.

Потом я сказал себе стоп. Поняв и познав, что я ничто, я углубился в странствия и исследования. Хотя первый порыв и толчок пришелся на 21 год, когда я разбился, упав с крыши. И тогда я задумался: а что дальше? Но здесь я уже, скорее, был ЧОМом, нежели Олегом Чернэ. Так что строительство ЧОМа как раз связано с падением Олега Чернэ.

Сегодня, когда мне стало понятно, что знания должны содержать ясную последовательность развития, как во внешнем, так и во внутреннем плане, жизнь приобрела ясность, полезность, а главное, вкус. И Олег Чернэ родился энергетически и ментально, а не просто пребывает физически.

Сегодня, когда я придерживаюсь различных циклов развития и время от времени разрываю связь с хаотической действительностью, мне не нужно ничего доказывать и объяснять. Я могу быть и творить в угоду себе и пространству, а не спекулировать своей значимостью и опираться на информационную поддержку, как бы это не выглядело странно с позиции того, что я себя при этом информационно представляю.

Поскольку миром сегодня руководят в основном люди, которые толком ничего не понимают о самих себе и при этом обладают властью и указывают, что и как делать, то я принимаю это как данность, как определенную силу и противопоставляю этому лишь одно — работу над собой. И в этом я вижу становление Олега Чернэ, представленного хоть в одном лице, хоть в пяти, хоть вообще не имеющего имени. Возможно, у Олега Чернэ есть потребность сделать что-то для России, и он к этому готовится.

Сегодня для меня Олег Чернэ — это система. Почему я всегда подчеркиваю значение системы? Потому что любой человек может в ней развиваться. А человека, находящегося в системе развития, рано или поздно «прошибает». Та страна, которая первой создаст такую систему, и станет ведущей державой. Тип общества в целом не столь и важен, главное — структура развития. Это те же постоянство, дисциплина, ритм, приводящий к ответственности и, в конечном счете, к анализу. Таковым может быть лишь Мастер в архитектуре познания.

 

 

Отправить эту страницу другу


Share |
Имя:
Емаил:
Имя друга:
Емаил друга:
Сообщение:
Введите символы на картинке:
Введите символы на картинке

Вид для печати
top